Наполеоновские войны

Тайна смерти Наполеона

admin — Sun, 24 Oct 2010 11:13:38 GMT

За свою бурную жизнь Наполеон многократно подвергал себя смертельной опасности. Во время итальянской кампании 1796 года в битве на Аркольском мосту Наполеон бросился со знаменем вперед, несмотря на град пуль, и остался жив, благодаря тому, что его прикрыл своим телом Мюирон.

В декабре 1796-январе 1797 годов Наполеон был тяжело болен лихорадкой; он весь пожелтел, похудел, высох; его противники считали, что жить ему осталось не больше двух недель. Но будущий император Франции выжил.

Во время египетского похода он посетил чумной госпиталь в Яффе и не заразился. Когда Наполеон бросил армию в Египте и вернулся во Францию, Директория, правившая страной, едва не объявила его дезертиром. Один из членов Директории Буле де ла Мерт предложил публично разоблачить своевольного генерала и объявить вне закона. Другой член Директории Сиейес заметил, что "это повлечет за собой расстрел, что существенно, даже если он его заслужил". На это Буле де ла Мерт возразил: "Это детали, в которые я не желаю входить. Если мы объявим его вне закона, будет ли он гильотинирован, расстрелян или повешен - это лишь способ приведения приговора в исполнение. Мне наплевать на это!".

Во время переворота 18-19 брюмера, когда Наполеон явился в зал заседаний Совета пятисот, толпа депутатов устроила ему обструкцию, Крича: "Долой диктатора!", "Вне закона его!" и т.д. Мало того, некоторые депутаты бросились на него с пистолетами и кинжалами. Один депутат толкнул его, другой ударил кинжалом, но удар успел отвести гренадер. Наполеона защитил генерал Лефевр. С возгласом "Спасем нашего генерала!" он и гренадеры сумели растолкать депутатов и вытащить Бонапарта из зала.

Был в жизни императора и такой эпизод: во время боевых действий на позиции французских войск, неподалеку от места, где находился Наполеон, упала бомба с зажженным фитилем. Солдаты в ужасе бросились в стороны. Наполеон, желая устыдить их, подскакал на лошади к бомбе и встал прямо перед ней. Раздался взрыв. Брюхо лошади разворотило, Наполеон в который раз остался невредим. Ну, а заранее подготовленных покушений на жизнь Наполеона было наверное, десятки. В одном случае (24 декабря 1800 года) по дороге его следования в театр поставили карету, набитую порохом, гранатами и бомбами.

Время было рассчитано с точностью до нескольких секунд. Бонапарт спасся лишь потому, что его кучер в этот день сильнее обычного гнал лошадей, и взрыв раздался, когда карета уже миновала заминированное место. В другой раз адская машина, уготовленная Наполеону, взорвалась в руках у ее изготовителя, парижского рабочего Шевалье. В Вене во время военного смотра, задержали студента Фридриха Штабса, который намеревался заколоть императора кинжалом.

Неудачной была и попытка самоубийства. 6 апреля 1814 года после поражения под Ватерлоо Наполеон подписал акт о полном и безоговорочном отречении от власти, а 12 апреля принял цианистый калий, который уже два года носил с собой. Однако яд потерял в значительной степени свои свойства, и Наполеон, промучившись ночь, к утру пришел в себя.

Смерть настигла экс-императора 5 мая 1821 года на острове Святой Елены, куда он был сослан англичанами.

Некоторые биографы утверждают, что Наполеон не верил медицине и, умирая, отказывался лечиться.

Доктор О`Нира однажды спросил его: "Вы фаталист?"

- "Разумеется! - ответил Наполеон. - Я всегда им был. Нужно слушаться судьбы. Что написано, то написано наверху!" - И он поднял глаза к небу.

Врач заметил экс-императору, что его поведение похоже на поведение человека, упавшего в пропасть, который отказывается схватиться за веревку, брошенную спасателями. На это Наполеон засмеялся и сказал: "Да исполняются судьбы. Наши дни сочтены..."

С 1 марта 1821 года Наполеоном овладело особенно грустное настроение; он был подавлен. Своему врачу, доктору Антомарки он сказал в эти дни: "Вы понимаете, я отказываюсь от лекарств. Я хочу умереть от болезни". Ночь на 13 марта прошла для больного тяжело. У него появилось чувство страха. С 16 марта экс-император впал в длительное сонливое состояние. Иногда, впрочем, он пробуждался, начинал много говорить, едко шутить над врачами и медициной. В один из таких дней Наполеон разговорился с доктором Антомарки. В своих мемуарах Антомарки пишет, что речь зашла о роке, о судьбе, удары которой никто в мире не властен предотвратить. "Quod scriptam, scriptam, - сказал Наполеон. - Разве можете вы сомневаться, доктор, что наш смертный час предопределен".

Когда Антомарки стал оспаривать это мнение, Наполеон рассердился и послал его и в его лице всю европейскую науку к черту. Болезненное состояние усилило суеверность экс-императора. 2 апреля 1821 года Антомарки записал в своем дневнике: "В семь с четвертью вечера слуги его уверяют, будто видели комету на востоке". В этот день врач застал Наполеона очень взволнованным.

"Комета! - воскликнул император. - Комета возвестила смерть Цезаря и возвестила также и мою!" На другой день, 3 апреля Антомарки констатировал резкое ухудшение состояния Наполеона. Генералы Бертон и Монтолон взялись подготовить экс-императора к близкой смерти.

За десять дней до кончины, 25 апреля Наполеон почувствовал вдруг улучшение. Антомарки отлучился в аптеку, а тем временем Наполеон приказал принести вино, фрукты, бисквиты, выпил шампанского, съел немного слив и винограда. Когда доктор вернулся, Наполеон встретил его громким смехом. На другой день снова наступило ухудшение. Наполеон решился наконец покинуть свою маленькую, неудобную, плохо проветриваемую комнату, чтобы устроиться в салоне. Его хотели перенести на руках. "Нет, - отказался он, - у вас будет такая возможность, когда я умру. А пока довольно того, что вы меня поддержите".

28 апреля в 8 часов утра Наполеон в полном спокойствии сделал свои последние распоряжения. 2 мая он начал бредить. Он говорил о Франции, о первой жене Жозефине, о своем сыне от второй жены Марии-Луизы, о товарищах по оружию. Он перестал узнавать окружающих. В полдень к нему на минуту возвратилось сознание - Наполеон открыл глаза и с глубоким вздохом произнес: "Я умираю!" Затем он снова потерял сознание. Его забытье прерывалось приступами рвоты и едва слышным смехом. Умирающий Наполеон не переносил света. Приходилось поднимать его, менять белье и кормить в темноте.

Во время агонии Наполеон вспомнил про китайцев, рабов на острове Святой Елены, и негромко проговорил: "Мои бедные китайцы, надо, чтобы их не забыли. Дайте им несколько десятков наполеондоров. Нужно мне попрощаться и с ними". "В день пятого мая разразилась страшная буря,- живописует историк-беллетрист.- Волны с ревом кинулись на берега острова. Тонкие стены Лонгвудского дома вздрагивали. Потемнели зловещие медно-коричневые горы. Чахлые деревья, тоскливо прикрывавшие наготу вулканических скал, сорванные грозой, тяжело скатывались в глубокую пропасть, цепляясь ветвями за камни.

Как ни бодро расхаживал по комнатам виллы Лонгвуд развязный доктор Антомарки, с видом человека, который все предвидел и потому ничего бояться не может, было совершенно ясно, что для его пациента настали последние минуты. Казалось, душа Наполеона, естественно, должна отойти в другой мир именно в такую погоду - среди тяжких раскатов грома, под завывания свирепого ветра, при свете тропических молний.

Но тот, кто был императором, уже ни в чем не отдавал себе отчета. Нелегко расставалось с духом хрипящее тело Наполеона. Отзвуками канонады представлялись застывающему мозгу громовые удары, а уста неясно шептали последние слова: "Армия... Авангард..." В 11 часов утра пульс Наполеона был крайне слаб. Из груди его вырвался глубокий Вздох и следом жалобные стоны. Тело задвигалось в конвульсивных движениях, закончившихся громким плачем. С этого момента до 6 часов вечера, когда Наполеон издал последний вздох, он не произнес больше ни звука. Правая рука его свисала с кровати. Глаза застыли в глубоком раздумье,- в них не было и тени предсмертной муки. В 17.45 Антомарки в очередной раз глянул в сторону постели, затем быстро подошел к Наполеону и приложил ухо к его груди. Разогнувшись, он развел руками, показывая, что все кончено.

Диагноз, поставленный лечащими врачами Наполеона: рак желудка. Однако, начиная с 1840 года, после перевоза праха Наполеона в Париж, возникли слухи о том, что император был отравлен англичанами. В 1961 году на кафедре судебной медицины в Глазго (Шотландия) были проведены исследования волос Наполеона, срезанных на следующий день после его смерти и сохраненных его слугой. С помощью нейтронно-активационного анализа эксперты установили, что содержание мышьяка в 13 раз превышает обычную норму для человеческих волос; причем его отложения совпадали но времени с периодом пребывания на острове Святой Елены. Более того, неравномерное распределение мышьяка по длине волоса говорило о том, что Наполеону давали яд постоянно в течение последних четырех месяцев его жизни. Результаты анализа опубликовал английский научный журнал.

Через несколько лет к ученым попал другой образец волос Наполеона. И снова исследования показали Наличие мышьяка. Версия об отравлении как будто подтвердилась. Историки спорили только о том, чьих это рук дело. Французы были убеждены, что вина здесь лежит на англичанах. Британцы же утверждали, что искать отравителя следует среди соотечественников императора, и даже называли имя графа Монтолона, наследника Наполеона.

Авторы книги "Химия в криминалистике" Л. Лейстнер и П. Буйташ пишут, впрочем, что "повышенное содержание мышьяка в волосах все еще не дает основания безоговорочно утверждать факт умышленного отравления, потому что такие же данные могли быть получены, если бы Наполеон систематически использовал лекарства, в состав которых входит мышьяк.

В 1982 году в печати появилась очередная интригующая статья. Нейтронно-активационному анализу был подвергнут еще один локон волос императора, на этот раз из третьего источника. Согласно этим новым данным, и волосах императора мышьяка довольно мало, но зато много сурьмы! Как известно, Наполеон жаловался на боли в желудке и принимал лекарства, содержащие сурьму.

Анализируя все имеющиеся данные (свои и ранее опубликованные), автор последней статьи обращал внимание на то, что методика, использованная при анализе первых двух образцов, не позволила определить раздельно мышьяк и сурьму при совместном присутствии".

Позднее возникла еще одна версия. Исследования, проведенные и лаборатории медицинского факультета Калифорнийского университета в Лос- Анджелесе, позволили установить, что количество мышьяка, содержащееся в волосах Наполеона, слишком мало для отравления.

По предположению фармакологов яд попал в волосы императора из обоев: в его домике использовались обои зеленого цвета с красителем на основе мышьяка. В сухом воздухе краска практически не выделяет яд, но во влажном климате, если обои отсыревают и на них заводится плесень, плесневые грибки превращают устойчивые неорганические соединения мышьяка в летучий триметилмышьяк. Даже если Наполеон не прикасался головой к стенам, ядовитые испарения могли попасть в его организм.

Наконец, существует почти фантастическое предположение о том, что Наполеон не умер, а сумел бежать с острова Святой Елены. Вместо него якобы был похоронен удивительно похожий на императора крестьянин и солдат Франсуа - Эжен Рабо. В дальнейших деталях сторонники этой версии расходятся: кто-то утверждает, что Наполеон погиб в кораблекрушении по дороге в Европу, а кто-то говорит, что Европы он все-таки достиг и долго жил в Вероне, скрываясь под именем Ревар.

Источник

Русские гусары в "Битве Народов"

admin — Fri, 15 Oct 2010 16:29:53 GMT

Сражение армии Наполеона с войсками союзников, получившее впоследствии название "Битва народов", произошло у города Лейпцига в Саксонии, на широкой холмистой долине на правом берегу реки Плейсы при впадении в нёс реки Парты. Союзники имели свыше 300 тысяч человек (русских - 127 тысяч, австрийцев - 89, пруссаков - 72, шведов - 18 тысяч) при 1385 орудиях. Силы союзной кавалерии достигали 56 тысяч всадников. У французского императора было около 200 тысяч человек при 700 орудиях. При сражении присутствовали три монарха: Александр I, прусский король Фридрих-Вильreльм III и австрийский император Франц I.

"Битве народов" предшествовал кавалерийский бой у села Либертвольквиц, расположенного в девяти километрах к югу от Лейпцига. Этот бой считается крупнейшим кавалерийским сражением в истории. Здесь 2 октября 1813 года на поле в течение нескольких часов сходились в атаках и рубились на палашах и саблях около 14 тысяч всадников, как французских, так и русских и прусских. В этой схватке участвовали три русских гусарских полка: Гродненский (600 человек), Сумский (900 человек) и Лубенский (560 человек). Все они входили в состав авангарда левой колонны союзных войск под командованием генерал-лейтенанта графа Палена 3-го, которая двигалась на Магдеборн. У деревни Госсы авангард увидел французскую кавалерию. Конно-артиллерийская рота полковника Никитина выехала вперёд и обстреляла противника. Ей навстречу бросился драгунский полк. Прикрыть артиллерию должны были сумские гусары, но они не выдержали удара неприятельской конницы и отступили. Тогда на помощь русским поспешили восточно-прусские и силезские уланы. Им удалось охватить французских драгун с флангов и оттеснить их с поля боя. В дело вступили также силезские и бранденбургские кирасиры, чугуевские уланы и донские казаки из полка Грекова. Мюрат, командовавший здесь французскими войсками бросил в бой драгунские полки 5-го кавкорпуса, недавно прибывшего из Испании, но они были остановлены огнём русских батарей. Столкновения продолжались до шести часом вечера, но не дали решительного перевеса ни одной из сторон.

Сражение у Лейпцига развернулось в трёх отдельных районах: к западу от Эльстера у Ликденау, к югу от реки Парты и Лейпцига и к северу от Парты и Лейпцига, у Мекерна. В битве участвовали все 13 русских гусарских полков. Находились они в разных районах, взаимодействовали с разными воинскими частями и в разное время. Например, около трёх часов дня 4 октября 1813 года у Вахау маршал Мюрат повёл в атаку на союзников примерно 100 эскадронов конницы. Кавалеристы с ходу разгромили 30-орудийную батарею и стоявший около неё Кременчугский пехотный полк, прорвали боевые порядки 2-го пехотного корпуса и устремились к плотине у деревни Госсы. Французов пытались остановить наши лейб-драгуны и лейб-уланы, но были отброшены. В этой схватке погиб генерал-лейтенант Е. И. Шевич, который скакал впереди русских конников.

У деревни Госсы находился сам император Александр I и два других монарха: Фридрих-Вильгельм III и Франц I. Здесь атака французской кавaлерии, так удачно начавшаяся, была остановлена огнём русской артиллерии и выступлением лейб-гвардии Казачьего полка. Во главе со своим командиром генерал-адъютантом графом Орловым-Денисовым, лейб-казаки быстро перешли через гать и ударили на французов с фланга. Их выступление было также поддержано лейб-гусарами и кирасирами.

"Когда неприятельская кавалерия прорвалась сквозь наш центр, то три эскадрона кирасир вместе с лейб-гвардии Гусарским полком, - говорилось в донесении Барклая-де-Толли, - ударили ей во фланг и в тыл и повторяли потом свои атаки вместе с прочею кавалериею, чем нанесли неприятелю большой вред..."

Командовавший лейб-гвардии Гусарским полком полковник Коровкин в этом бою был ранен, а три офицера убиты. Погибли также 47 нижних чинов и 121-а строевая лошадь. Кроме того, ранения получили ротмистры: Дьяков (ядром в ногу), барон Унгерн-Штернберг (саблей в голову и пикой в руку), Крекшин (контужен ядром в плечо); корнеты: Рейтерн (ядром оторвало правую руку), Чаплин (ранен пулей), Поземковский (контужен ядром в ногу).

На следующий день, 5 октября 1813 года, боевые действия фактически прекратились. Произошла лишь одна кавалерийская стычка у Галесской заставы. В ней участвовала 2-я Гусарская дивизия. Ахтырский и Мариупольский полки шли в первой линии. Их подкрепляли aлександрийцы и белоруссцы. Они атаковали неприятельскую конницу и после непродолжительного рукопашного бои противник ушёл за свою пехоту. Гусары преследовали его и захватили 5 пушек и 500 пленных.

На рассвете 6 октября союзники, уже имевшие почти двукратное численное превосходство над французскими войсками, готовились окружить Наполеона и повели атаки по всему фронту В это время Гродненский и Сумский гусарские полки вместе с Чуryевским уланским полком и двумя донскими казачьими полками находились между дорогой в Лейпциг и деревней Цукельсгаузен, поддерживая связь между Польской армией графа Бенигсена (54 тысячи человек), наступавшей на эту деревню, и корпусом Барклая-де-Толли (84 тысячи человек). Здесь гусары оставались до двух часов дня и несколько раз ходили в атаку на французскую пехоту и кавалерию.

"Секурируя кавалерию графа Бенигсена на правом фланге, которая сильным неприятелем была сбита, - сообщал в своем рапорте Барклай-де-Толли, - три раза Гродненский полк возобновлял самую решительную, упорную атаку и наконец прогнал неприятеля за батарею, из коей ротмистром Остроградским взяты две пушки..."

В одной из этих атак особенно отличился унтер-офицер Гродненского гусарского полка Грузенко. Он первым доскакал до батареи и зарубил там офицера и несколько человек орудийной прислуги. Когда полк стал отступать, Грузенко, заметив, что одно из орудий ещё цело, спокойно отделился от эскадрона, вернулся один к батарее и заклепал его, а также застрелил из пистолета оставшуюся в живых лошадь. На рыси унтер-офицер отправился за своим полком, и тут на него напали французские драгуны. Дождавшись первого противника. Грузенко ударом сабли вышиб его из седла. Остальные не посмели приблизиться к смелому гусару. За свой подвиг Грузенко был награждён знаком отличия Военного ордена.

В боях 2, 4 и 6 октября 1813 года Гродненский полк понёс большой урон. Шесть офицеров были убиты, четыре - тяжело ранены. Также из строя вы6ыло 50 нижних чинов (убито 23, ранено 27). Строевых лошадей погибло 134. Большая часть людей пострадала не от холодного оружия, а от артиллерийского огня.

3а сражение под Лейпцигом генерал-майор Ридигер, шеф Гродненского полка, был награждён орденом Святой Анны 1-й степени с алмазами. Подполковник Набель получил орден Святой Анны 2-й степени с алмазами, а ротмистры Адеркас, Лошкарев и штабс-ротмистр Гутьяр - тот же орден, но без алмазов. Ещё девять офицеров полка были удостоены ордена Святой Анны 3-й степени, три офицера - ордена Святого Владимира 4-й степени и четыре офицера - золотых сабель с надписью: "3а храбрость".

Орден Святого Георгия 4-й степени получил ротмистр Матвей Иванович Остроградский, служивший в Гродненском полку с июля 1806 года корнетом. Таким образом был отмечен его подвиг 6 октября 1813 года, когда он вывез с французской батареи два орудия.

Кроме того, многие офицеры получили прусский орден "Pour le Metrite", а солдаты и унтер-офицеры - его знаки. Прусский король собственноручно украсил этим орденом грудь поручика Постельса, которого Ридигер послал к нему с донесением.

Источник

Русская женщина Наполеона

admin — Wed, 13 Oct 2010 07:08:03 GMT

Давно уже отмечено: как только Наполеон победоносно вступал во главе войск в очередную столицу, рядом возникала героиня нового романа. Символами Франции могут считаться первая супруга генерала Бонапарта, тогда еще республиканца, Жозефина де Богарнэ (1763—1814) и двадцатилетняя парижанка, родившая Наполеону, уже императору, первого сына, — Элеонора Ревер. В Каире была безмолвная юная Зейнаб, в Варшаве — Мария Валевская, в Вене — таинственная Виктория Краус. Италия — здесь впереди всех выступает, пожалуй, актриса Карлотта Гадзани (1789—1827).

Власть над германской Срединной Европой олицетворяла собой вторая супруга, Мария Луиза (1791—1847), дочь последнего кайзера Священной Римской империи. Ожесточенно сопротивлялась Наполеону на протяжении пяти лет Испания. Но известно о покоренной им испанке — это некая Элиза, по мужу Беллина-Ступевская, жена майора, польского улана Старой гвардии. Был даже скромный трофей острова Святой Елены — Эстер Уэрсэй, служанка-квартеронка, родом из Лондона. Из всех держав того времени, по которым во главе своих войск прошел Наполеон, нет в этом списке одной — России.

Мария Колонна-Валевская, несостоявшаяся муза похода на Россию. 15 июня 1812 года в Кенигсберге — то есть уже у врат России — за девять дней до вторжения Наполеон подписал патент, которым некий поляк, Александр Флориан Карл Колонна-Валевски (1810—1868) был возведен в титул графа Французской империи. В то время это был весьма престижный титул. К нему стремились министры, префекты, дивизионные генералы империи. Среди поляков до того был только один имперский граф — Винцент Корвин-Красинский (1782—1856), бригадный генерал, командир польских уланов Старой гвардии, герой многих сражений.

Но Александр Валевски не был генералом. Незадолго до того ему исполнилось два года. Единственной его заслугой было то, что отцом его был сам император Наполеон. Долго император откладывал дарование титула своему славянскому сыну. И вот, в разгар последних приготовлений к грандиозному походу — когда не было свободной минуты — император вспомнил о своем обещании.

В те же дни маленький граф прибыл в Варшаву. И с ним из Франции приехала его мать, Мария Колонна-Валевская (1786—1817). В своих мемуарах ее близкая подруга, графиня Анна Потоцкая, писала: "Валевская под предлогом семейных дел летом приехала в Варшаву. Так как она никогда не занималась своими делами, да притом ее маленькое поместье было сдано в аренду, то нетрудно было догадаться, что ее приездом руководила исключительно надежда быть вызванной в Главную Квартиру....".

Уже 16 июня Мария официально потребовала развода. Законный супруг, семидесятилетний Анастазы Колонна-Валевский, безмолвно обитал в своем замке Валевицы и года два не видел своей прогремевшей на весь континент жены.

1812-й должен был наконец обратить вспять историю, столь несправедливую к Польше. Сокрушение России означало возрождение из небытия великой Речи Посполитой. Литва, Белоруссия, Подолия, Волынь, Киев — это было только начало списка польских претензий.

Мария превращалась, таким образом, в решающий фактор — стратегический, политический, если угодно — мистический. Она должна была стать музой похода на восток. И был еще Александр Флориан, славянский наполеонид. Ему вполне могла достаться одна из отвоеванных корон: великого князя Литовского, например.

Мария Валевская была совсем не воинственна. Эта нежная голубоглазая особа, застенчивая от природы, трепетная католичка, совершенно случайно оказалась в бурлящем котле мировой истории. Она искренне любила толстого императора. И как могла старалась помочь страдающей своей родине. Было ей в то время двадцать три года.

Анна Потоцкая писала: "...В продолжение этих нескольких дней, которые красавица провела в Варшаве, де Прадт (архиепископ, посол Франции. — Авт.) считал своим долгом обращаться с ней как со второй императрицей и оказывал ей предпочтение перед всеми дамами. Во время парадных обедов ей первой подавали кушания, она занимала первое место, ей оказывали всевозможные знаки внимания. Это оскорбило знатных вдов и произвело дурное впечатление на мужей других дам, а молодые женщины, мало заботящиеся о сохранении этикета, открыто смеялись над экстазом, с которым архиепископ не сводил своего лорнета с белых полных рук графини".

Но, увы, еще в Кенигсберге Наполеон отдал приказ: Валевскую в расположение войск не впускать. Император осознавал: если полька появится в России в качестве походной супруги, то это будет не столько вдохновенная эпопея, сколько буфф-водевиль. Анна Потоцкая заметила: "...Со времени своей женитьбы Наполеон избегал всякого повода к упрекам в легкомысленном поведении".

Видимо, Марии передали волю императора. И она через несколько дней бесшумно исчезла из Варшавы. В самый разгар чествований. Вместе с сыном неудавшаяся национальная героиня укрылась в имении родителей, в Кернози. Вдали от больших дорог и большой истории.

Мари Роз Обер-Шальме, кремлевский консультант Наполеона. Великая Армия переправилась через Неман, затем были Вильно, Смоленск, Бородино, Можайск; 13 сентября Наполеон въехал в Москву. К утру 15 сентября огненные потоки сомкнулись вокруг Кремля. Вечером измученный Наполеон прибыл в Петровский дворец. Странное это было здание, ветхое, полузаброшенное, в четырех верстах от Москвы. Вокруг дворца ставили палатки закопченные гренадеры Старой гвардии. Туда же стягивались ошалелые москвичи.

"Легко представить, каким печальным размышлениям должен был он предаваться в своем Петровском дворце; по всей видимости, он не смыкал глаз, как и все несчастные жертвы этой несчастной ночи, потому что около шести часов утра один из его адъютантов отправился в ближайший лагерь и просил от его имени г-жу О* явиться к нему. В первые попавшиеся дрожки запрягли скверную лошадь, и адъютант провожал г-жу О, которая отправилась, как была, в своем лагерном костюме. У ворот дворца встретил их маршал Мортье, подал ей руку и провел ее до большой залы, куда она вошла одна. Бонапарте ждал ее там, в амбразуре окна. Когда она вошла, он сказал ей: "Вы очень несчастливы, как я слышал?". Затем начался разговор наедине, состоявший из вопросов и ответов и продолжавшийся около часу, после чего г-жу О отпустили и отправили ее с такими же церемониями, с какими она была встречена", — об этом поведал подозрительно осведомленный очевидец, давний московский житель — шевалье Франсуа Жозеф д'Изарн де Вильфор. Издатель его воспоминаний Петр Бартенев уверенно приписал: "То была г-жа Обер-Шальме".

Мари Роз Обер, урожденная Шальме, — для Москвы имя громкое. Почти как имя самого Бонапарта. Эта француженка, бежавшая от санкюлотов 1790-х, прибыла в старую столицу нищей. К 1812 году у нее было дело на полмиллиона рублей. Гостиница, дома и, главное, магазин готового платья в Глинищевском переулке (между Тверской и Большой Дмитровкой). Парижские моды для дам и девиц. Самый дорогой в Москве и, безусловно, самый престижный.

Мудрость и величие мадам Обер давно признали все европейцы Москвы. И все же более чем странно, что Наполеон после бессонной ночи первым делом призвал к себе королеву дамского белья. "...Не знаешь, что и подумать о великом человеке, который спрашивает — и кого же, г-жу О*! — о предметах политики, администрации и ищет совета для своих действий у женщины!", — удивлялся много лет спустя де Вильфор.

Разумным кажется только одно объяснение: Мари Обер-Шальме была давним — и, возможно, лучшим — агентом наполеоновской разведки. Беседа длилась целый час. Де Вильфор отметил, что ответы Обер-Шальме (она сама их пересказала мемуаристу сразу после встречи с Наполеоном) "показывают здравый смысл и большое беспристрастие. Так, например, Бонапарте спросил, что она думает об идее освободить крестьян? — Я думаю, Ваше Величество, что одна треть из них, быть может, оценит это благодеяние, остальные две трети не поймут, пожалуй, что вы хотите сказать этим. Тут Бонапарте понюхал табаку, что он делал всегда, встречая какое-нибудь противоречие".

В Москву мадам Обер-Шальме вернулась уже в свите императора. Собственно, у нее не было выбора. Все ее состояние растаяло в огне. В Кремле она взяла на себя руководство кухней Наполеона.

Граф Алексей Уваров, писавший примечания к рассказам де Вильфора, сообщил: "Несчастная заплатила ужасной ценой за роковую честь поговорить с современным Чингис-Ханом... Когда французская армия покинула Москву, она последовала за отступающим войском со своими детьми. Это семейство выстрадало столько же, сколько и другие беглецы; рассказывать об этом было бы ужасно. ...Она умерла от тифа; есть основания предполагать, что яд сократил ее дни".

Предание, что Мари Обер была пятинедельной фавориткой императора, держалось долго. Осторожный граф Уваров писал: "Сношения с Наполеоном доставили ей громкую известность, но некоторые романисты и историки вздумали запятнать ее память, приписав ей ложную роль, совершенно недостойную ее характера". И был прав.

Романа модистки из Глинищевского переулка с императором Франции быть не могло — просто потому, что мадам Обер-Шальме в 1812 году было примерно пятьдесят пять лет. Для дамы того времени — почтенная старость.

Клавдия Ловская, невеста Каломероса. Пока я так и не смог отыскать эту странную книгу — "Генерал Каломерос". Словно нарочно от нее оберегают фонды главных библиотек Москвы. К примеру, в РГБ присутствуют все без исключения издания всех книг автора "Каломероса", кроме этой. Притом что сочинитель повести, отставной инженер-подполковник Александр Фомич Вельтман (1800—1870), обильно переиздается до сих пор. Не так давно был даже снят популярный в народе сериал по одному из его романов "Саломея".

Имя это — Каломерос — Вельтман взял из многотомных мемуаров, которые выпустила Лаура Жюно, герцогиня д'Абрантес (1784—1838), вдова наполеоновского маршала. А также землячка и дальняя родственница самого Наполеона.

В первом же томе (завершенном в 1831 году) Лаура д'Абрантес выдала первую сенсацию: ее предки со стороны матери — Комнено — прямые потомки императоров Византии, бежавшие из Греции на Корсику. Главное, что был в этой семье некий принц Каломерос. Именно от него произошло семейство Буона-Парте. Кало меро — с греческого — "добрая часть", то же самое по-итальянски — "буона парте". Получается, что император Франции — отпрыск православных басилевсов Царьграда.
Версия эта давно отметена специалистами. Но Вельтман, великий любитель вычурных словесных орнаментов, чрезвычайно ею увлекся. В 1836 году он выпустил роман "Александр Филиппович Македонский. Предки Каломероса". В 1840 году в Москве вышел еще один наполеоновский роман Вельтмана "Генерал Каломерос".

Если "Предки" — один из первых отечественных опытов фантастики (путешествие во времени), то "Генерал" — едва ли не первая попытка модной ныне альтернативной истории.

Среди обгорелых руин Москвы в сумерках бродит печальный Наполеон. Один. Сбежавший от свиты, от маршалов. И ему встречается юная русская барышня Клавдия Ловская. Покоритель планеты назвался ей как генерал Каломерос, грек. Далее, естественно, мелодрама. Император вдруг осознает, что все, чего он желает, — это тихое счастье, семейный уют. Нужно только бросить все и скрыться с влюбленной в него Клавдией в глубинах России. Но не судьба: призывает долг. Без него погибнет Великая Армия, падет Империя.

Критика отозвалась на "Каломероса" единодушно и решительно: бред. Только Виссарион Белинский был сравнительно мягок. И отметил "недостаток вероятности в содержании, запутанность в вымысле и бледность характеров".

Вельтман страдал. В письме Федору Кони от 16 октября 1840 года он жаловался: "Меня во всех журналах раскорили за Каломероса, в нем ничего не нашли, кроме мнимого Наполеона, тогда как я хотел представить только человека, которого служба людям лишила истинного счастья в жизни — друга по сердцу, любви, естественной для каждого человека. Скажите, кого поставить в подобные обстоятельства, кроме Наполеона? Но я не профанировал его имени, но высказал только, что и человек, подобный Наполеону, и в подобных обстоятельствах может увлекаться страстью, и если б встретилось ему существо, достойное любви, он бы или сам сошел с трона, или ее возвел на трон".

И тут будет кстати отметить: есть некоторая вероятность, что история Каломероса и Клавдии — не совсем вымысел, а некий слух. Шепотом передаваемый по Москве с 1812 года.

Создатель "Каломероса" был москвичом не просто по рождению, а по духу и по сердцу. Нечто в этом роде он мог слышать, например, от отца. Томас Вельдман, швед по происхождению, много лет прослужил в полиции Москвы, с 1810-го он являлся смотрителем городских тюрем. Осенью 1812 года российский главный штаб использовал в качестве шпионов и диверсантов полицейских офицеров. И никто лучше них не был осведомлен в том, что на самом деле творилось в наполеоновской Москве.

Впрочем, если это даже и чистый вымысел — не столь важно. В любом случае, при помощи подполковника Вельтмана, хотя и спустя почти 30 лет, рядом с мрачной фигурой в черной шляпе мелькнула тенью еще и русская романтическая героиня. И таким образом Бонапарт-Каломерос, хотя и беллетристический, породнился немного и с нашей страной.

Маршалы Империи. Мишель Ней

admin — Fri, 08 Oct 2010 08:20:30 GMT

Мишель Ней родился в Эльзасе в семье простого ремесленника. Ему довелось быть писцом у местного нотариуса, потом надзирателем на литейном заводе. В 18 лет ему удалось осуществить свою мечту — стать кавалеристом: он бежал из отцовского дома и поступил на армейскую службу рядовым.

Будучи грамотным и сообразительным человеком, влюбленным в кавалерию, Ней уже вскоре после поступления на военную службу получил первый офицерский чин. В то время революционная Франция воевала против монархических коалиций по всей длине своих сухопутных и морских границ. Бесстрашный и талантливый кавалерийский офицер стремительно поднимался по служебной лестнице. В 1796 году, всего в 27 лет, он стал бригадным генералом, а еще через четыре года — дивизионным генералом.

В 1799 году он был послан с войсками в Швейцарию для подкрепления генералу Массене, сражавшемуся там против русско-австрийских войск, которыми командовал будущий генералиссимус А.В. Суворов-Рамникский. В бою близ Винтентура Мишель Ней получил тяжелое ранение, но после скорого излечения вновь встал в строй.

В ходе французских революционных войн генерал Ней особенно отличился в сражениях с австрийской армией. Он был участником битвы 3 декабря 1800 года при Гогенлиндене, где французская армия под командованием генерала Моро нанесла поражение австрийской, во главе которой стоял эрцгерцог Иоганн. Французы занимали поляну и окружавший деревню лес. Австрийцы же наступали на Гогенлинден пятью отдельными колоннами, которые были разгромлены французами поодиночке. Победители взяли пленными 12 тысяч человек и больше половины артиллерии эрцгерцога — 87 орудий из 150. Мишель Ней оказался одним из героев того победного дня, удостоившись от главнокомандующего Моро самого лестного отзыва.

Имя генерала стало популярно во Франции и ее армии задолго до того, как Бонапарт пришел к власти. За ярко-рыжий цвет волос солдаты прозвали Нея "огнеголовым" и на войне восхищались его "горячей головой". Полководец, всегда настроенный на победу, сразу приглянулся Наполеону, и император приблизил его к себе.

После Люневильского мира Наполеон Бонапарт назначил Нея генерал-инспектором французской кавалерии, а в 1802 году — послом в Швейцарии. Там Мишель Ней добился значительных успехов по вовлечению этой альпийской страны в сферу влияния Франции.

Провозглашение ее в 1804 году империей круто изменило военную судьбу Нея. Он оказался в числе восемнадцати наиболее прославленных генералов, произведенных императором Наполеоном I Бонапартом в маршалы Франции. Так сын простого ремесленника, начавшего военную службу рядовым солдатом-кавалеристом, стал обладателем маршальского жезла.

Уже в следующем, 1805 году новоиспеченный маршал полностью оправдал свое высокое воинское звание. В войне против Австрии Мишель Ней командовал корпусом в сражении под Ульмом. 14 октября его солдаты под сильным неприятельским огнем восстановили разрушенный Эльхингенский мост, что позволило им перейти на противоположный берег реки. После этого полки корпуса храбро атаковали австрийские позиции, взяли штурмом монастырь и деревню, где в каменных домах укрепились вражеские стрелки. Маршал Ней лично водил свои войска в атаку, оставшись при этом цел и невредим.

Победа получилась блестящей. 20-тысячная австрийская армия была отброшена от

Эльхингена, потеряв при этом 3 тысячи человек пленными и артиллерию. В военную историю эта атака французского корпуса вошла еще и как штурм Эльхингенских бастионов.

Через два дня, 16 октября, корпус Нея штурмовал высоты Михельсберга, на которых укрепились австрийцы. Одновременно маршал Ланн со своим корпусом захватил Фраунберг. Неприятельская армия во главе с ее главнокомандующим Макком была оттеснена к Ульму. Вырваться ей из ульмского окружения не удалось даже ценой больших потерь, и она на следующий день капитулировала.

За победу при Эльхингене и Михельсберге в качестве боевой награды маршал Ней получил от императора французов титул герцога Эльхингенского.

Во время русско-прусско-французской войны 1806-1807 годов, когда основные боевые действия велись на территории Восточной Пруссии, корпус Нея отличился в двух больших сражениях — при Прейсиш-Эйлау и Фридланде.

В это время в штабе Нея служил швейцарец Антуан Анри Жомини, впоследствии ставший генералом сперва французской, затем русской армии. Хладнокровный Жомини оказался подлинной находкой для темпераментного Мишеля Нея. Эти два человека настолько удачно дополняли яруг друга, что успешно разрешали любую задачу, ставившуюся перед их корпусом. Более того, именно Жомини помогал своему начальнику налаживать отношения и координировать действия на войне с другими, не менее самолюбивыми маршалами Франции.

Ней, хотя и не всегда ладил со своим начальником штаба, был искренне благодарен ему за помощь. Он, например, дал Антуану Жомини деньги на издание некоторых его сочинений по военной теории, оказавших немалое влияние на развитие мировой военной мысли.

Заслуги швейцарца были по достоинству оценены не только Наполеоном, но и российским императором Александром I. Последний, когда Жомини перешел к нему на службу, сразу же возвел его в чин генерал-лейтенанта. Антуан Анри Жомини стал одним из крупнейших военных теоретиков XIX века, автором классических трудов по военному искусству.

В 1810-1811 годах маршал Мишель Ней воевал на Пиренейском полуострове, на испанской и португальской земле. Здесь его противником был прославленный полководец британской короны герцог Веллингтон, командующий армией союзников. Война на Пиренеях шла с переменным успехом, и Нею не всегда сопутствовала удача. Так, 27 сентября 1810 года в сражении при Бусако его войскам и войскам генерала Ренье (около 40 тысяч человек) не удалось штурмом взять господствующие над полем боя высоты, на которых закрепились 25 тысяч англичан, прикрывавших отход главных сил Веллингтона к Торресу-Ведрасу.

В Испании Мишель Ней хоть и прислушивался к советам незаменимого Жомини, однако не смог избежать конфликта с высшим командованием французской армии, расценивавшим некоторые его действия как непозволительное неповиновение. Более того, Ней поссорился с главнокомандующим маршалом Массеной по поводу плана очередной военной кампании, и в 1811 году был отстранен от командования.

Маршалу пришлось вернуться во Францию. Там он недолго оставался не у дел: в это время Наполеон Бонапарт начал готовиться к войне с Россией. Ней вновь был назначен командиром одного из корпусов императорской армии, которая перед вторжением в Россию получила название Великой.

Корпус маршала Нея участвовал в Смоленском сражении и преследовании русской армии по Смоленской дороге. В этой войне он окончательно сформировался как полководец. К этому приложил руку сам Наполеон, который постоянно требовал от Нея научиться сотрудничать с другими командирами корпусов и более взвешенно вести себя в ходе боевых действий. Наполеоновская наука командовать большими армейскими силами пошла маршалу на пользу.

Участие в Бородинском сражении вписало в полководческую биографию Мишеля Нея одну из самых ярких страниц. Его корпус в очередной раз оказался в самом пекле и понес

огромные потери, особенно в бою за Семеновские (Багратионовы) флеши. Но тогда Ней командовал не только своим корпусом, а целой колонной наполеоновских войск или, говоря другими словами, — армейской группировкой. Ему подчинялись корпус Монбрена и легкая кавалерия двух других корпусов.

Многие исследователи считают, что именно войска маршала Нея нанесли главный удар по центру русской армии. Но там действовали войска и других маршалов. Французам в конце концов удалось овладеть главными опорными пунктами русских 2-й и 1-й Западных армий — флешами у деревни Семеновское и Курганной высотой (или батареей Раевского). Во многом здесь сказалось ранение генерала от инфантерии П.И. Багратиона. Но эти успехи оказались частными и перевесить победную чашу весов не смогли.

Корпус Нея отличился и в бою за Семеновское. На поле битвы маршал не раз менял направление ударов своей группировки, тем самым на месте координируя действия французских войск. Бородинское сражение примечательно еще и тем, что, хотя долгожданное генеральное сражение с русской армией спланировал император Наполеон, оно стало импровизацией его полководца Мишеля Нея.

На Бородинском поле маршал Ней внес существенные коррективы в первоначально запланированные действия Великой армии. Наполеон не мог не оценить это по достоинству. После битвы герцогу Эльхингенскому за проявленную в сражении личную храбрость и за полководческое искусство был пожалован титул князя Московского.

При отступлении наполеоновской армии из России князь Московский командовал французским арьергардом, поддерживая в нем железную дисциплину. В сражении под Красным, в котором русская армия нанесла неприятелю сильное поражение, корпус Нея пострадал больше всего. Фактически он перестал существовать как таковой.

Когда Ней с мушкетом в руках в числе последних переходил по мосту через пограничную реку Неман, под его командованием оставалось всего несколько сот солдат и офицеров. Именно тогда Наполеон назвал своего маршала "храбрейшим из храбрых".

Ней оставался в рядах наполеоновской армии до конца. В 1813 году после поражения маршала Удино при Гросберене он был назначен командующим французскими войсками, которые вели бои за овладение столицей Прусского королевства Берлином, но потерпел поражение в сражении у Денневица. Зато он отличился в сражении при Бауцене, когда его корпус сумел охватить правый фланг союзной прусско-русской армии и выбить противника с занимаемых позиций. Тот отступил организованно, поскольку недостаток кавалерии не позволил Наполеону развить успех.

Ней участвовал в сражениях при Лютцене и в "битве народов" под Лейпцигом. В военной кампании 1814 года сражался на французской территории у Бриенна, Монмираля, Краона и Шалона на Марне. После взятия союзными армиями Парижа 31 марта Мишель Ней от имени других маршалов Франции посоветовал Наполеону Бонапарту отречься от престола ради сохранения остатков французской армии и блага отечества.

Вернувшиеся во Францию Бурбоны, в знак благодарности за содеянное, оставили маршалу Нею его воинское звание и положение в армии. Людовик XVIII назначил его членом государственного Военного совета и пэром, поручив ему командовать 6-й армейской дивизией (6-м военным округом).

Когда бывший император Франции бежал с острова Эльба и во главе небольшого воинского отряда высадился на юге страны, начав свой знаменитый поход на Париж, король приказал Нею остановить его. Маршал пообещал монарху привезти бывшего императора в столицу в "железной клетке". Однако 17 марта Мишель Ней, преисполненный чувства долга и преданности Наполеону, вместе со своими войсками перешел на его сторону и оставался рядом с ним на протяжении всех "ста дней".

Когда наполеоновская армия двинулась в Бельгию, маршал командовал одним из ее флангов, став во главе 1-го и 2-го армейских корпусов. В сражении при Катр-Бра ему не удалось помешать 36-тысячным войскам герцога Веллингтона сконцентрировать свою армию у Ватерлоо. 25-тысячная французская армия до вечера атаковала позиции англичан,

но выбить их так и не смогла. Не получив ожидаемого подкрепления, Ней приказал войскам отступить от Катр-Бра. В том сражении стороны потеряли по 4 тысячи человек.

Мишель Ней был рядом с императором Наполеоном в день его последней битвы — 15 июня 1815 года при Ватерлоо. В два часа дня маршал провел атаку кавалерией на английскую пехоту, стоявшую в каре. Та отбила нападение, выдержав и артиллерийский обстрел. Вторую атаку Ней возглавил лично. В шесть часов вечера французы захватили опорные пункты англичан — фермы Угумон и Ла-Э-Сент. Однако подоспевшая прусская армия под командованием маршала Блюхера решила исход битвы при Ватерлоо.

Во время этого сражения под Неем было убито пять лошадей. Он пытался увлечь оставшихся в строю немногих солдат и офицеров в последнюю атаку. В изодранном мундире, с лицом, почерневшим от пороховой копоти, он кричал: "Смотрите, как идет на смерть маршал Франции!"

Однако в день битвы при Ватерлоо, небольшом бельгийском селении, Мишель Ней остался жив. Его пощадили и ядра, и картечь, и пули, и вражеские штыки.

Вернувшись в Париж, он посоветовал палате пэров призвать обратно Бурбонов. Но французская аристократия отвернулась от него, и наполеоновскому полководцу пришлось бежать в Швейцарию. Но 19 августа он был арестован и привезен в Париж.

Так как военный суд в лице маршалов Франции признал себя некомпетентным решать участь Нея, правительство перенесло процесс в палату пэров. Большинство ее признало бывшего командира 6-й дивизии королевской армии виновным в государственной измене, и 7 декабря 1815 года Мишель Ней был расстрелян. На месте его казни в 1853 году был воздвигнут памятник.

Маршал Франции Мишель Ней был типичным наполеоновским полководцем. Его личная храбрость порой приводила к ошибкам в сражениях, но она же не раз даровала ему на поле брани победу. Он был одним из тех вождей героического склада, за которым бесстрашно шли в самый тяжелый бой солдаты и офицеры. Однако известно и другое: лучше всего полководец Ней воевал под личным командованием Наполеона Бонапарта, будучи прекрасным и инициативным исполнителем его воли.

Источник

Лошади Наполеона

admin — Tue, 05 Oct 2010 19:45:21 GMT

Наполеон предпочитал под седло арабских жеребцов. Большинство его лошадей были серой масти, однако стояли в конюшнях Наполеона и гнедые, и рыжие, и прочие. Были и кобылы, и мерины самых разных пород – за свою жизнь завоеватель Европы успел сменить не одну сотню коней. При этом, по утверждению исследователя этого вопроса Филиппа Оше, «нельзя сказать, что Наполеон любил своих лошадей. Он, скорее, интересовался ими, предпочитал иметь хороших лошадей, но испытывал мало чувств к своим боевым товарищам».

Будущий император, сыгравший огромную роль в реформировании французской кавалерии, никогда специально не учился верховой езде. Лишь в 1784–1785 годах, во время обучения в Парижском военном училище, он взял несколько уроков вольтижировки у господина д’Оверня. Для серьезных тренировок у Наполеона никогда не было времени. В седле он держался скорее по интуиции, сегодня его посадку раскритиковали бы даже в самом обычном прокате. Современный английский историк Джилл Хэмильтон так описывает «фирменную» посадку Наполеона: он сильно сутулился, а его носки в стременах располагались ниже уровня пяток. По словам Эрнста-Отто Оделебена, цитируемого Хэмильтоном, «Наполеон сидел в седле подобно мяснику, во время движения галопом он болтался вперед, назад и в стороны в зависимости от скорости лошади».

Камердинер Бонапарта Констан Вери, известный как просто Констан, в течение 15 лет повсюду следовавший за своим господином, вспоминал: «Император садился на лошадь очень неизящно, и я думаю, он никогда бы не чувствовал себя на ней в полной безопасности, если бы в его распоряжение не доставляли только тех лошадей, которые были уже безупречно выезжены; но во избежание худшего принимались все меры предосторожности, и лошади, предназначенные для императора, должны были выдержать жестокое испытание, прежде чем добиться чести носить его на себе. Их тренировали выдерживать, не шелохнувшись, самые различные мучения: удары хлыстом по голове и ушам, барабанный бой и стрельбу из пистолетов, размахивание флагами перед глазами; к их ногам бросали тяжелые предметы, иногда даже овцу или свинью. От лошади требовалось, чтобы в момент самого быстрого галопа Наполеон смог бы на полном скаку неожиданно ее остановить. В распоряжении Его Величества были только выезженные до невероятного совершенства животные». Подготовкой лошадей для Наполеона занимался его первый конюх Антуан Жарден. По словам того же Констана, Антуан «справлялся со своими трудоемкими обязанностями с исключительным мастерством и ловкостью».

Доподлинно известно, что Наполеон неоднократно падал с лошади, причем в ситуациях, когда профессиональный кавалерист наверняка удержался бы в седле. И ладно бы, если бы это случалось в кутерьме битвы, но император ухитрялся «летать» и во время обыкновенных конных прогулок. А его известное честолюбие порой лишь усугубляло «аварийные ситуации». Секретарь Наполеона Клод-Франсуа де Меневаль в своих «Мемуарах» рассказывает о случае, произошедшем вначале 1803 года в Сен-Клу. Наполеон пожелал сам править каретой, запряженной четверкой молодых лошадей. В экипаже сидели госпожа Бонапарт и ее дочь Гортензия. Наполеон сел на козлы и тронул лошадей, но сумел доехать лишь до ограды, отделявшей парк Сен-Клу от частного владения, а затем потерял контроль над горячими лошадьми. Четверка ринулась прямо на ограду, Наполеон был сброшен со своего сиденья на гравий дорожки. К своему счастью, первый консул отделался лишь легким растяжением руки и несколькими царапинами, пассажиры не пострадали. А ведь все могло кончиться гораздо хуже…

Впрочем, Наполеон отличался удивительной выносливостью: довольно часто ему приходилось проезжать по 20–30 километров, случалось делать в течение дня, меняя лошадей, и стокилометровые марши. К подобным «развлечениям» император относился как к чему-то само собой разумеющемуся, чего не скажешь о его многочисленных конюхах, слугах и адъютантах, обеспечивавших без сна и отдыха перемещения Бонапарта.

Их было почти шесть тысяч – лошадей, служивших Наполеону в течение его жизни: возивших его самого, его ближайших слуг, его кареты и повозки. Одновременно в распоряжении императора находилось по 100–130 верховых лошадей для него и постоянно сопровождавших его людей: десять бригад, в каждой из которых по два боевых коня и походный иноходец собственного седла Его Величества, плюс лошади главного шталмейстера, шталмейстера, пажа, хирурга, курьера, мамелюка* Али, три лошади для конюхов и одна – для проводника из местного населения. Кроме того, с Наполеоном обычно путешествовали около тридцати карет и повозок, включая повозки для продуктов и кухонных принадлежностей, бухгалтерии и канцелярии и целых три экипажа-кузницы. В каждый из экипажей впрягалось четыре или шесть лошадей, и еще двенадцать всегда держались наготове на смену каждой упряжке. Даже при поверхностном подсчете получается, что в каждом походе «под рукой» у императора был табун из не менее чем полтысячи лошадей – то есть примерно состав современного «среднестатистического» конного завода.

В 1804 году, одновременно с созданием самой Империи, на базе конюшен первого консула были образованы Императорские конюшни. Их начальником, именовавшимся главным шталмейстером Франции, с самого начала и до падения Империи был дивизионный генерал Арман-Огюстен-Луи де Коленкур, герцог Виценцкий. Выходец из знатного пикардийского рода, де Коленкур еще до Революции начал службу в королевском кавалерийском полку, в двадцать три года стал командиром эскадрона. Уж он-то, в отличие от императора, был с лошадьми на «ты». Генерал сопровождал Наполеона в Россию, позже написал интереснейшие мемуары, со временем переведенные на русский язык и неоднократно опубликованные.

По состоянию на 1 января 1805 года служба Императорских конюшен, располагавшихся в Сен-Клу, Париже, Вирофле и Мёдоне, насчитывала 533 человека. По свидетельствам камердинера Констана, «Его Величество ценил хороших конюхов, и поэтому принимались все необходимые меры, чтобы пажи получали самое тщательное обучение при подготовке на должность конюха. Чтобы научиться уверенно и с изяществом садиться на лошадь, им приходилось практиковать такие упражнения, связанные с вольтижировкой, которые были бы годны для выступлений в цирке».

Регистр Императорских конюшен сохранил для нас данные о множестве лошадей Наполеона: здесь можно найти их клички, возраст, пол, масть, рост, каждой присвоен номер, зафиксирована дата поступления. Здесь есть серый в яблоках араб Сириус, бывший под Наполеоном при Аустерлице; Стирия, на котором он пересек заснеженный перевал Сен-Бернар в Альпах и участвовал в сражении при Маренго; подаренный русским императором Александром Таурис, на котором Наполеон был при Бородине и въезжал в Москву; Ваграм, последовавший за Бонапартом на Эльбу…

Кстати, последний известен также под именами Инженю и Мой Кузен. Этот вороной жеребец был подарен Наполеону австрийским императором и, похоже, быстро нашел общий язык с новым хозяином. При появлении Наполеона в конюшне Ваграм начинал ржать и бить копытами, в нетерпении ожидая угощения. Наполеон давал ему кусочек сахара, гладил и приговаривал: «Вот ты, Мой Кузен». Маршалы Наполеона обижались: «Мой кузен» – так император обращался к ним в письмах. Кличку Ваграм жеребец получил после знаменитого сражения при Ваграме 6 июля 1809 года.

Надо сказать, Наполеон любил придумывать новые клички своим лошадям, что вызвало впоследствии некоторую путаницу у историков. К примеру, считалось, что на остров Святой Елены экс-императора сопровождал его любимый арабский жеребец Шейх. Однако современные исследования опровергают эту версию. Прежде всего, в 1815 году коню было уже девятнадцать лет, вряд ли он вынес бы путешествие по морю длиной в шесть тысяч верст до затерянного в Атлантике острова. Во всяком случае, одной любви Наполеона для этого было явно недостаточно. Согласно английским источникам, на острове Святой Елены у Наполеона была лошадь, которую он звал Шейхом, но на самом деле этого коня звали Кинг Джордж, и принадлежал он дочери губернатора острова Чарльза Сомерсета. Кинг Джордж был маленького роста, но и на него больной и располневший Наполеон едва мог забраться с помощью слуг. Очевидно, в приступе ностальгии Наполеон переименовал Кинг Джорджа, купленного им у лорда Сомерсета, в Шейха. В мае 1821 года Шейх-Кинг Джордж вез тело Наполеона к месту погребения…

Похожая история связана с Визирем, серым в гречку арабским жеребцом, подаренным Наполеону турецким султаном. Визирь участвовал в битве при Эйлау и сопровождал императора в походе на Россию. По воспоминаниям барона Гурго, жившего на острове Святой Елены, Визирь отправился вместе с хозяином в изгнание, однако, скорее всего этот боевой спутник Наполеона пал в 1826 году во Франции. Кроме того, у Наполеона было два Туркмена (один из них в 1809 году был переведен в ведомство внутренних дел, а второй отправился в 1812 году вместе с Наполеоном в Россию) и два Френгана (один пал в 1814 году, а другой был с Наполеоном на острове Святой Елены).

Одна из самых знаменитых лошадей Наполеона – светло-серый (по словам приближенных, «по цвету похожий на сюртук Наполеона») араб Маренго. Этот жеребец принимал участие в сражениях при Аустерлице (1805), Йене (1806) и Ваграме (1809). В сражении при Ватерлоо император ездил на нем с семи до десяти часов вечера. Потом раненного в ногу коня оставили на ферме Кайю. Маренго был захвачен английским офицером Ангерстейном из свиты герцога Веллингтона и в качестве ценного трофея увезен в Англию, где жил при замке Глиссенбург. Пал он в 1832 году в возрасте почти тридцати восьми (!) лет.

Уже упоминавшийся ранее английский историк Джилл Хэмильтон посвятил Маренго целую книгу. По его мнению, история этого жеребца больше похожа на миф, ведь Маренго фигурирует во всех наиболее известных походах Наполеона, начиная со второй Итальянской кампании и заканчивая Ватерлоо. Не скрываются ли под этой кличкой несколько разных лошадей?

«Лошади – предатели!» – вполне мог воскликнуть гусарский майор Канувилль, любовник одной из трех сестер Наполеона, Полины. Еще бы, совершенно неожиданно его конь стал причиной императорского гнева: как-то раз во время парада в Париже жеребцы Наполеона и Канувилля столкнулись крупами – видимо, майор «не справился с управлением». Наполеон был взбешен и закричал: «Ваша лошадь слишком молода, а ее кровь слишком горяча. Я отправлю вас охладить ее!» Через двадцать дней незадачливый гусар уже был на фронте в Испании.

«Подстрекателем» с императорской стороны в этой истории стал серый арабский жеребец Али, один из любимцев Наполеона. Прежде чем попасть под седло первого консула, Али служил египетскому правителю Али-Бею. Он был захвачен солдатом 18-го драгунского полка в сражении у Пирамид 20 июля 1798 года. Затем жеребца вновь отбили мамелюки, а через некоторое время он вновь попал к французам. Потом Али возил генерала Мену, который доставил жеребца в Европу и подарил его Наполеону. На Али Наполеон был в сражениях при Маренго, Эслинге и Ваграме; он даже упомянул коня в своем «Мемориале Святой Елены».

Прямо-таки анекдотическая история связана с еще одним конем Наполеона. Дело было в Венгрии. Бонапарт готовился сесть на лошадь, которую держал под уздцы первый конюх Жарден, когда заметил приближение какой-то группы людей. Он спросил у слуги: «Это кто, епископ?» Слуга же подумал, что император спрашивает у него кличку лошади, и ответил: «Нет, сир, это Солиман». Теперь не понял ответа Наполеон, уже явно видевший, что приближается городской епископ: «А я говорю, что это епископ!» – раздраженно сказал он. Испуганный конюх не посмел спорить с императором и покорно заверил его: «Конечно же, сир, это именно он». После Наполеон каждый раз долго смеялся, вспоминая про коня, который неожиданным образом вдруг стал Епископом.

Побывал в императорских конюшнях и английский чистокровный Геродот. Первым хозяином этого весьма ценного жеребца был немец граф фон Плесс, но в 1806 году после захвата Мекленбурга наполеоновскими войсками жеребец был вывезен в качестве трофея во Францию. В императорских конюшнях ему дали кличку Нерон; под седлом Наполеона он участвовал в кровопролитном сражении при Эйлау и походе на Россию. Во время пожара в Москве коню попала в глаз искра, и он частично потерял зрение. Самое удивительное, что жеребец в конце концов вернулся к своему прежнему хозяину. Во время оккупации Франции в 1814–1815 годах прусский фельдмаршал Блюхер, личный друг барона фон Плесса, попытался разыскать коня. Однако Геродот случайно нашелся только в 1818 году в Марселе – еще чуть-чуть, и его отправили бы в Северную Африку…

А еще были белоснежный Бижу, на котором генерал Бонапарт в 1796 году как триумфатор въезжал в Милан после победы при Лоди; всегда невозмутимый участник парадов серый Интендант, подаренный императором Австрии; никогда не устававший оверньский жеребец Канталь; гнедой в яблоках Кюрд, отправившийся с императором на остров Эльбу; светло-серая кобыла Дезире, названная в честь первой любви Наполеона, и многие-многие другие…

В бесконечных сражениях под Наполеоном было убито почти два десятка лошадей! Первый раз Бонапарт лишился боевого коня 17 декабря 1793 года под Тулоном во время атаки форта Мюльграв – тогда он еще был командиром батальона. Последний раз это случилось в сражении при Арси-сюр-Об 20 марта 1814 года, и чуть не стоило императору жизни. Английский историк Дэвид Чандлер так описывает этот эпизод: «Снаряд вражеской гаубицы с дымящимся запалом влетел в землю в нескольких футах от дрогнувшей линии войск. Заметив, что несколько солдат пятятся назад, чтобы спастись от ожидаемого взрыва, император спокойно пустил свою лошадь над этим местом». Генерал Камон уточняет: «Снаряд взорвался, лошадь с вывалившимися внутренностями рухнула вместе с всадником. Император скрылся в облаке пыли и дыма. Однако он поднялся на ноги, без единой царапины и, сев на другую лошадь, поехал осматривать позиции других батальонов».

Всего в период с 1805 по 1815 год французская армия потеряла более пятисот тысяч лошадей – убитых и покалеченных в сражениях, погибших от голода и холода. Один только поход на Россию стоил Франции пятидесяти тысяч лошадей. Коневодство многих стран Европы было разорено наполеоновскими войнами, не говоря уж о боевых потерях. Вряд ли лошади поставили бы памятник Наполеону…

Источник

Почему Наполеон проиграл сражение при Ватерлоо?

admin — Sat, 02 Oct 2010 20:38:19 GMT

Сражение при Ватерлоо – загадка. Оно одинаково непонятно, для тех, кто его выиграл и для тех, кто его проиграл. Действительно, то был день, подобный вспышке молнии, то была гибель военной монархии.

Впрочем, Ватерлоо – это одно из самых своеобразных столкновений в истории. Наполеон и Веллингтон. Это не враги, а противоположности. Если бы в ночь с 17 на 18 июня 1815 года не шёл дождь, то будущее Европы было бы иным. Чтобы Ватерлоо послужило концом Аустерлица, нужен был лишь лёгкий дождь. Достаточно было тучи, чтобы вызвать крушение целого мира.

Вся стратегия боя, по мнению Наполеона, опиралась на артиллерию. Он сам был артиллерийский офицером и прекрасно это чувствовал. Стянуть в назначенное место всю артиллерию – вот, что было для него ключом победы. Стратегию вражеского генерала он рассматривал как крепость и пробивал в ней брешь. Слабые места подавлял картечью, завязывал сражения и разрешал их исход пушкой.

18 июня 1815 года он рассчитывал на артиллерию, т. к. численное преимущество было на его стороне (У Веллингтона было 159 орудий; у Наполеона – 240). Намеченный Наполеоном план битвы был образцовым, но всё-таки он не сработал, ибо битва при Ватерлоо была подчинена сцеплению случайностей.

С раннего утра Наполеон, лицо, которого всегда оставалась непроницаемым, улыбался. Человек, который был мрачен под Аустерлицем, в день Ватерлоо был весел. О своих шансах на победу он говорил, что у него их 90% из 100. В половине четвертого утра он лишился одной из своих иллюзий: посланные в разведку офицеры донесли, что в неприятельском лагере никакого движения не наблюдается. Английская армия спала. Это насторожило Наполеона.

Битву при Ватерлоо можно представить в виде лежащей на земле громадной букве А. Левая палочка буквы – дорога на Нивель, правая – дорога на Женап, поперечная черта – дорога из Оэна в Брен-л’Алле. Верхняя точка буквы – Мон-Сен-Жан; там находился Веллингтон; левая – Гугомон, там стоял Жером Бонапарт; правая нижняя – Бель-Альян, там находился Наполеон. В борьбе за плато Мон-Сен-Жермен заключалось всё сражение. Английская армия находилась наверху, а французская внизу. Французам было тяжелее, особенно прохождение по размытой от дождя дороге. В углублениях долин скопилась вода, как в бассейнах; в некоторых местах вода даже повозки заливала.

Сражение началось поздно. Представьте себе, что земля была бы сухой, артиллерия подошла бы вовремя, и битва могла бы начаться в шесть утра. Она бы закончилась к двум часам дня, то есть за три часа до прибытия пруссаков, и Наполеон был бы победителем.

Трагическое заблуждение Наполеона всем известно: он ждал Груши, а пришёл Блюхер – смерть вместо жизни. Если бы пастушок, служивший проводником Бюлову, генерал-лейтенанту при Блюхере, посоветовал ему выйти из лесу выше Фришмона, а не ниже Плансенуа, быть может, судьба девятнадцатого века была бы иной. Наполеон выиграл бы сражение при Ватерлоо. Прусская армия встретила бы непроходимый овраг, и Бюлов не пришёл бы вовремя. Один час промедления – и Блюхер не застал бы прежнего Веллингтона. Битва при Ватерлоо была бы проиграна.

Но историю нельзя написать заново, но можно предположить, что могло бы случиться вопреки определённым обстоятельствам Человек предполагает, а Бог располагает. Наполеону противостоял злой рок, цепь явлений, которые он не мог изменить или каким-либо образом повлиять на них. Этот человек выиграл слишком много воин, перекроил Европу на свой лад и пришёл его черёд подчиниться. Пришёл конец его диктатуре. Вся европейская система рухнула. Империя погрузилась во тьму подобную той, в которой исчез античный мир.

Источник

О Джордже Доу

admin — Wed, 29 Sep 2010 10:30:36 GMT

На вершину европейской славы Доу вознесли именно портреты военачальников, которые он начал писать еще в Англии. Художник, обладая хорошей зрительной памятью, создавал портреты очень быстро, работая широкими мазками. При этом он добивался поразительного портретного сходства, но не чурался и польстить портретируемым.

Джордж Доу родился 8 февраля 1781 года в Лондоне в семье гравера. С детства мальчик готовился пойти по стопам отца, получив хорошее художественное образование в лондонской Академии художеств. Но уже в годы учебы «переориентировался» и стал писать большие картины на мифические и библейские сюжеты, за которые получил несколько престижных наград и премий. Его отличительной чертой всегда был не только талант живописца, но и поразительное умение «держать нос по ветру».

Став известным как религиозный и исторический живописец, он понял, что особых денег в этом жанре не заработаешь, и «переквалифицировался» в портретисты. Созданная им серия портретов участников сражения при Ватерлоо вызвала широкий резонанс. Заказывать портреты у Доу стало модным.

В 1818 году он работал в Ахене, где тогда проходил Конгресс глав государств Священного союза. Здесь его мастерскую посетил российский император Александр I. Чем императора привлек англичанин, сказать трудно. Возможно, быстротой и высоким качеством работы. Подобный художник и нужен был Александру, чтобы реализовать грандиозный замысел — создать портретную галерею российских генералов - участников войны 1812 года и последующих зарубежных походов для Военной галереи Зимнего дворца.

Договор с Доу был заключен, и весной 1819 года англичанин приехал в Петербург, где ему предстояло прожить 10 лет. За это время им и его русскими учениками было выполнено более трехсот портретов для галереи и значительное количество портретов и копий по частным заказам. Уже осенью 1820 года была устроена небольшая выставка первых работ Доу, после которой он был принят в почетные вольные общники Академии художеств. Успех выставки был несомненен, мастеру буквально посыпались заказы от членов царской семьи, высокопоставленных сановников, генералов и гвардейских офицеров. Иметь портрет от Доу стало престижно.

Работы у художника значительно прибавилось, и он подобрал себе двух помощников, Василия Александровича (Вильгельма-Августа) Голике и Александра Васильевича Полякова, которых основательно загрузил работой. Особенно тяжело пришлось Полякову, который был крепостным генерала А. Корнилова и оказался в полной зависимости от англичанина.

С самого начала деятельности Доу в России, его сопровождали скандалы. Естественно, что первыми возмутились русские художники, мимо которых прошел крайне выгодный заказ, и их высокопоставленные покровители. А ведь в это время в России работали такие признанные мастера портретного жанра, как В.А. Тропинин, О.А. Кипренский, К.П. Брюллов, Р.М. Волков, В.И. Мошков. В адрес императора посыпались упреки, что портреты российских героев будет писать иностранец, который не сможет передать патриотический дух российского воинства.

К тому же, Доу стали обвинять в откровенном стяжательстве, ведь он брал за портрет до 1000 рублей, значительно больше, чем русские художники. Комитет Общества поощрения художников даже обратился к императору с письмом: «Доу не как художник, думающий о чести, но как торгаш, имел целью пребывания своего в России только одно накопление сумм и, ничем не довольный, пускался на предприятия коммерческие, даже непозволительные».

При столь высоких ценах за портреты вскоре возникло сомнение, что автором отдельных из них является сам Доу. Дело в том, что Голике и Поляков быстро усвоили живописную манеру своего шефа, стали писать аксессуары на портретах и даже делать копии с его работ, которые отличить от подлинников мог только сам Доу. Все, что выходило из его мастерской, Доу подписывал своим именем. Поэтому отличить подлинную работу мастера от копий, сделанных его учениками, было невозможно. Художника открыто обвиняли в том, что два портрета императора, представленные им на Макарьевской ярмарке в Нижнем Новгороде, написаны Александром Поляковым.

Возможность делать деньги на своем имени Доу использовал на все 100 процентов. Он вызвал из Англии зятя Томаса Райта и младшего брата Генри Доу, которые стали делать гравюры с написанных им портретов. Эти гравюры был необычайно популярны, хотя и стоили недешево.

Перегруженный работой, Доу иногда откровенно халтурил. Сравните портреты генералов Д.П. Неверовского и И.Е. Шевича, не возникает ощущение, что на них только головы и часть наград разные? При этом в подлинном мастерстве художника сомнений не возникало. Работал он много и, как говорится, на износ. Создать громадное количество поясных портретов и не повторяться в ракурсах, конечно, крайне сложно. Он умудрялся даже писать портретируемых со спины, яркий пример - портрет генерала Ермолова.

Любопытно, что творчество живописца высоко ценил Пушкин. Вот его отзывы в стихах о Доу: «художник быстроокий», «своею кистию свободной и широкой», «дивный карандаш», «поэтический портрет», «быть должен гений». Достоверно известно об одной встрече поэта с живописцем на пароходе по пути в Кронштадт. Именно тогда Пушкин и написал стихотворение, назвав в нем Доу гением. А художник, по словам поэта, зарисовал его «арапский профиль». Судьба этого рисунка неизвестна.

Интересно и другое. С Джорджем Доу встречался практически весь сановный Петербург, но описаний внешности живописца не оставил никто. Автопортретов мастер не писал, зачем делать то, за что не заплатят. Единственный известный портрет Доу сделан уже после его смерти, его приписывают кисти Василия Голике, изобразившего на этом полотне и себя с семьей, но достоверных доказательств этого нет.

Несмотря на все скандалы и недоразумения, к 1828 году работа практически была закончена. Портреты заняли свои места в галерее, которая была торжественно открыта еще 25 декабря 1826 года. Доу получил звание первого портретного живописца императорского двора, но отношения с императором Николаем I у него не сложились, и вскоре он вынужден был уехать из Петербурга. Именно в ходе его отъезда на родину с ним и общался Пушкин.

Кстати, ухудшению отношений с императором способствовал очередной скандал. Художник что-то перемудрил с красками, возможно, что из экономии, и к этому времени многие из написанных им портретов стали стремительно темнеть. Исправлять их поручили Александру Полякову, который и отреставрировал порядка 200 портретов.

В феврале 1829 года Доу ненадолго вернулся в Россию, чтобы завершить несколько портретов. Но из-за ухудшения здоровья вынужден был уехать в Лондон, где в октябре скончался.

Джордж Доу, несомненно, был талантливым живописцем, а созданная им величественная Военная галерея Зимнего дворца навсегда вписала его имя в историю России.

Источник

Тактика войск эпохи наполеоновских войн

admin — Sat, 25 Sep 2010 14:55:38 GMT

Наполеоном была разработана и воплощена в жизнь первая стройная концепция молниеносной войны - и никто лучше самого Бонапарта в те времена не знал, как максимально использовать это достижение. Его стиль ведения боевых действий стал для многих европейских военачальников настоящим шоком. Если раньше армии противников могли долго играть в кошки-мышки, многие недели, а то и месяцы, не решаясь сойтись в большом сражении, то теперь "Корсиканский выскочка" твердо навязывал противнику свои правила игры - и у последнего, как правило, было мало шансов уклониться от жестокого боя на уничтожение.

Честь первого выхода на сцену в те времена обычно принадлежала цепям батальонов легкой пехоты или выделенным ротам вольтижеров - застрельщикам, которые беспокоящим огнем обстреливали противника издали. Одновременно на позиции выдвигалась артиллерия, открывая мощный огонь; первейшей ее задачей было подавление неприятельских батарей или, если противник наступал - концентрированный огонь по приближающимся его войскам.

Под прикрытием огневой завесы в пороховом дыму продвигались вперед линии пехоты в батальонных колоннах. При приближении к врагу на дистанцию действительного ружейного огня батальонные колонны, шедшие с большими интервалами по фронту, могли развертываться в линии. Застрельщики тогда отходили к флангам или за фронт линий, прикрывая их, а батальоны открывали огонь рядами. Впрочем, огонь пехоты был лишь вспомогательным средством в силу несовершенства оружия, и стрелять поэтому старались как можно меньше и лишь в тех случаях, когда надо было остановить противника или выиграть время, чтобы оценить его позиции и маневры. После выполнения этих задач линии вновь сворачивались в колонны, которые продолжали свое движение к противнику.

Движение колонн, которое поддерживалось интенсивным артиллерийским огнем, должно было начинаться медленно, но с постепенным ускорением. Нельзя было терять слаженности и порядка, твердо сохраняя заданное направление; нужно было добиться прямолинейного движения войск вперед при постоянном равнении колонн, которые должны были броситься на врага в штыковую атаку одновременно в нескольких местах по фронту, лишая противника возможности перебросить или снять откуда-то подкрепление. В ста шагах от вражеского строя колонны удваивали шаг, а в двадцати пяти - бросались в атаку бегом. Поддерживая пехоту, легкая и тяжелая кавалерия старалась заставить противника перестроится в каре, уменьшив количество мушкетов и пушек, обращенных ко фронту, а батареи конной артиллерии на максимальной скорости выдвигались вперед и начинали расстреливать в упор удобные цели.

При умелой координации всех компонентов "рецепта Наполеона" во вражеском фронте вскоре начинала зиять большая брешь. Этот момент был краеугольным камнем тактики Бонапарта; он был настолько важным для успеха всего сражения, что для его наступления император был готов нести тяжелые потери. В бой иногда бросался последний резерв, но наметившуюся в строю противника слабину старались расширить всеми силами. И вот в нее, перестроившись после первых атак, в блеске обнаженных клинков и грохоте копыт врывалась тяжелая кавалерия, чтобы развить успех прорыва, громя противника с тыла, пока под таким напором не рушился весь его фронт.

Прорыв строя противника обычно означал победу. Но противник почти никогда не бывал окружен и разгромлен полностью - некоторая его часть всегда успевала отойти. Поэтому занавес не закрывался: начиналось преследование. Легкая кавалерия и драгуны в сопровождении конной артиллерии были во главе его; за ними шли колонны усталой, но торжествующей пехоты. Уцелевшего противника нещадно преследовали до полного его разгрома или сдачи в плен.

НОВЫЙ ВЗГЛЯД НА НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ ТАКТИКИ ФРАНЦУЗСКИХ ВОЙСК Эман М. Вовси
Для решения извечного спора "колонны против линий", нужно совершить небольшой экскурс в историю середины XVIII века. В ту эпоху, и особенно после Семилетней войны (1756-63), философия красивой, ровной линии, ведомой великим Фридрихом, считалась наилучшей. Она позволяла эффективнее вести огонь и являлась наиболее надежной. Таким образом, чтобы сохранить равнение и предотвратить разрыв, скорость передвижения 75 шагов в минуту была наиболее приемлемой; из прусского, это положение перекочевало и во французский строевой Устав.

При построении в колонну, при её сравнительно небольшом фронте, проблема равнения строя так остро не возникала. Из-за плотного построения и давления со стороны задних рядов, было много легче маршировать на более высокой скорости, а так же поддерживать соответствующее равнение в рядах.

Использование колонн и линий явилось причиной научных дебатов во французских военных кругах незадолго до Революции; они разделили их на два лагеря. Представитель первого, Месниль-Дюран, излагая свои мысли в "Fragments de tactique", являлся сторонником ordre profound, т.е. быстро-двигающейся колонны, на манер македонской фаланги, способной сокрушить врага холодным оружием. Его оппонент, полевой маршал де Губер, в своей работе "Essai Gйnйrale de Tactique" (Paris, 1772) предлагал комбинацию в использование колонн и линий. Он поддерживал систему ведения огня при построении в линию, тогда как перестроение в колонну являлось лишь методом быстрого передвижения войск при их выдвижении на линию огня, или концентрации для предстоящего введения батальонов в бой. Сражение, как таковое, предполагалось вести в составе колонн, предназначенных для овладения важными ключевыми "пунктами" позиции (строения, редуты или бреши в фортификационных сооружениях), но войскам было предписано разворачиваться в линии для защиты против действий неприятельской пехоты или в каре - против кавалерии. Все это было необходимо для достижения максимального эффекта при ведении ружейного огня. Де Губер писал, что "основным и базовым формированием должно быть то, которое способствует ведению огня, т.е. линия”; тем не менее, многие командиры предпочитали оставлять свои войска в колоннах для атаки до момента непосредственного соприкосновения с противником. Такое мнение прямо исходило из рассуждении о том, что являлось более опасным - остановить продвижение и начать развертывание в линию, нежели прямо атаковать врага сходу.

Все это косвенно послужило основой для предначертания новых положений, позднее зафиксированных в Уставе 1791 г. как "колонна к атаке". Хотя, сам де Губер видел данное построение, как необходимость для успешного продвижения войск вперед, применяемое скорее для того, что бы смешать и отбросить врага, чем уничтожить его. Так как он не принимал в расчет того, что последняя (третья) шеренга "подталкивала" вперед две впереди стоящие шеренги, он также и не строил свои расчеты на том, что глубина формирования должна обязательно принести успех. Таким образом, для него, штыковая атака должна была быть одинаково эффективна - как при построении войск в колонну, так и при их линейном развернутом строе.

Так зарождался знаменитый ordre mixte, "смешанный" боевой порядок. Впрочем, проверить его на практике предстояло бойцам революционных полубригад и солдатам Великой Армии в горниле боёв 1792-1815 годов.

По исследованиям, представленными Дж. Нафзигером, к началу военных действий 1792 г., передовое офицерство королевской армии, в большинстве своем, достаточно хорошо разобралось в теоретических спорах между де Губером, сторонником совокупного применения линий и колонн, и Месниль-Дюраном, настаивающего на использовании таранного удара колонн, как единственно верного и "современного" способа ведения боя. Невзирая на разлад во мнениях, большинство, тем не менее, признавало, как необходимое условие, использование линейного боевого построения для ведения огня и применение колонн при атаках на полевые укрепления, населенные пункты и т.д.

Де Губер предложил единственно правильную для своего времени форму сочетания идей линейной формации с тактикой колонн. По его воззрениям, колонна являлась необходимым формированием для быстрого выдвижения на рубеж атаки, где она придет в соприкосновение с противником посредством ружейного огня, предшествующего удару в штыки. Это должно внести смятение в ряды врага и поколебать его решимость; хотя данные о многочисленности штыковых ран и не подтверждаются строевыми рапортами. На деле, вероятно, либо неприятельские войска отступали с занимаемой позиции, либо останавливали наступающую колонну плотным ружейным огнём и, в свою очередь, контратаковали.

Знаменитый генерал Ш.-Ф. Дюмурье (1739-1823) был другом де Губера; в 1792-м и начале 1793-го г. он командовал Северной армией и использовал сочетание колонн и линий. К тому же было отмечено, что вновь прибывшие на фронт волонтеры гораздо легче держат равнение в колонах, чем в длинных трехшереножных линиях, требующей все же специальной подготовки. Для регулярных же войск ранние сражения революционных войн подтвердили всю правоту комбинирования тактики колонн и линий.

Так, на начальном этапе сражения при Жемаппе 6 ноября 1792 г., французские войска были развернуты в линии, чтобы избежать потерь от артиллерийского огня. Когда прозвучал сигнал к атаке, батальоны расположенные в центре позиции были перестроены в колонны подивизионно. Французские генералы предполагали, что батальонные колонны будут перестроены в линию для решительного удара.

Наступающие колонны замедлили свое движение при подходе к неприятелю. Генерал А. Дампьер (1756-93) командовавший частями наступающих, писал: "Мы маршировали в колоннах приблизившись на расстояние одной четвертой выстрела из пушки (ок. 200-225 шагов). Так как мы теряли людей, генералы Дюмурье и Бернонвиль приказали мне перестроится из колонны в линию…Мы исполнили маневр, как будто на плацу… Как только восемь батальонов развернулись, я скомандовал идти вперед и бить 'в атаку', что и было исполнено."

Французские армии редко разворачивались в линейный боевой порядок целиком по всему фронту. Это случилось, пожалуй, когда под Маренго войска, отступая, выравнивали линию фронта. Линейное построение превалировало на уровне дивизии или, чаще, на уровне бригады. К такому построению прибегали, когда, например, данное подразделение готовилось войти в соприкосновение с неприятелем, или, оставаясь в таком порядке, прикрывало развертывание или отступление остальных частей. И только в сражении при Майде (Maida) в Калабрии, Италия, французская пехота была построена в полный линейный боевой порядок, и используя это построение, начала решительное наступление.

В этом небольшом столкновении, имевшим место 4 июля 1806 г., французские войска под командованием генерала Ж.-Л. Ренье (1771-1814), потерпели поражение от примерно равного им по численности британского корпуса под командой генерал-майора Дж. Стюарта. Это сражение и, в частности, боевой порядок сторон, на долгое время породили споры в англоязычной литературе в извечном вопросе "тактики колонн против линий", основоположником которого явился корифей британской истории наполеоновских войн сэр Чарльз Оман. В цикле лекций, предложенных аудитории еще в 1907 г., им было высказано предположение, прочно утвердившееся до недавнего времени в мировой литературе, что французы в этом сражении атаковали в глубоких колоннах. И только оригинал рапорта Ренье, написанный 5-го июля на имя короля Неаполя Жозефа Наполеона проливает свет на данное событие:

"К 9 утра я начал выдвигать свои войска. 1-й легкий и 42-й линейные полки, силою до 2.400 человек, под командою генерала Компера, пройдя через реку Ламато построились в развернутую линию ("en bataille". Прим пер.) упершись левым флангом в Ламато. 4-й батальон 1-го Швейцарского полка и 12 рот 1-го Польского полка, силою в 1.250 человек, под командой генерала Пейри также прошли через Ламато, сформировали вторую линию за правым флангом 42-го линейного, образовав мой центр.

23-й легкий полк, силою 1.250 человек под командой генерала Дигонне закончил построение на моем правом фланге. 4 орудия легкой артиллерии 9-й конно-егерский полк под общим командованием генерала Франчески стали частью моего центра."

По исследованиям историка Жана Лоше, занимавшегося этой проблемой, неверно понятый Оманом термин "en bataille", означающий только развернутую боевую линию, согласно Устава 1791 г., наложил отпечаток на последующее изучение тактики, по которой предполагалось, что французы-де всегда атаковали в глубоких колоннах. Будучи прекрасным историком, сэр Оман не имел специальных военных знаний, необходимых для правильного осмысления некоторых тонкостей военной терминологии. Тем не менее, ввиду его блестящей репутации, эта и другие ошибки того же плана продолжают кочевать по страницам многих англо-американских изданий, и только в последнее время они начали подвергаться военно-историческому анализу совокупно с введением в оборот все большего числа источников.

Источник